Неточные совпадения
— Кто ж скажет? У меня нет
матери: она одна могла бы спросить меня, зачем я вижусь с тобой, и перед ней одной я заплакала бы в ответ и сказала бы, что я дурного ничего не делаю и ты тоже. Она бы
поверила. Кто ж другой? — спросила она.
И Левина поразило то спокойное, унылое недоверие, с которым дети слушали эти слова
матери. Они только были огорчены тем, что прекращена их занимательная игра, и не
верили ни слову из того, что говорила
мать. Они и не могли
верить, потому что не могли себе представить всего объема того, чем они пользуются, и потому не могли представить себе, что то, что они разрушают, есть то самое, чем они живут.
— Нет, об этом самом. И
поверь, что для меня женщина без сердца, будь она старуха или не старуха, твоя
мать или чужая, не интересна, и я ее знать не хочу.
Потом, когда он узнал случайно от няни, что
мать его не умерла, и отец с Лидией Ивановной объяснили ему, что она умерла для него, потому что она нехорошая (чему он уже никак не мог
верить, потому что любил ее), он точно так же отыскивал и ждал ее.
Она знала, что старуху ждут со дня на день, знала, что старуха будет рада выбору сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить
мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от своих тревог, что она
верила этому.
Поверите ли, хоть самому в гроб ложиться; а тут
мать, сестры наблюдают, в глаза мне смотрят… и доверие проходит.
Варвара указала глазами на крышу флигеля; там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился на себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало спрашивать о
матери. Он вообще был недоволен собою, не узнавал себя и даже как бы не
верил себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он испытывает сейчас?
— Врет, толстая морда! Игнаша, защита наша, — не
верь. Они все заодно — толстые, грабители,
мать…
— В
мать пошла. Та тоже мастерица была выдумывать. Выдумает и —
верит.
Кабанова. Так променяешь ты жену на
мать? Ни в жизнь я этому не
поверю.
Кабанова.
Поверила бы я тебе, мой друг, кабы своими глазами не видала да своими ушами не слыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько
матери болезней от детей переносят.
Мать не
поверила, но как увидала, сама испугалась и заперла сени и дверь в избу. Ужи проползли под ворота и вползли в сени, но не могли пройти в избу. Тогда они выползли назад, все вместе свернулись клубком и бросились в окно. Они разбили стекло, упали на пол в избу и поползли по лавкам, столам и на печку. Маша забилась в угол на печи, но ужи нашли ее, стащили оттуда и повели к воде.
Он живал в этом имении в детстве и в юности, потом уже взрослым два раза был в нем и один раз по просьбе
матери привозил туда управляющего-немца и
поверял с ним хозяйство, так что он давно знал положение имения и отношения крестьян к конторе, т. е. к землевладельцу.
Всего обиднее и грустнее для Татьяны Марковны была таинственность; «тайком от нее девушка переписывается, может быть, переглядывается с каким-нибудь вертопрахом из окна — и кто же? внучка, дочь ее, ее милое дитя, вверенное ей
матерью: ужас, ужас! Даже руки и ноги холодеют…» — шептала она, не подозревая, что это от нерв, в которые она не
верила.
Вера слушала в изумлении, глядя большими глазами на бабушку, боялась
верить, пытливо изучала каждый ее взгляд и движение, сомневаясь, не героический ли это поступок, не великодушный ли замысел — спасти ее, падшую, поднять? Но молитва, коленопреклонение, слезы старухи, обращение к умершей
матери… Нет, никакая актриса не покусилась бы играть в такую игру, а бабушка — вся правда и честность!
— Я бы не была с ним счастлива: я не забыла бы прежнего человека никогда и никогда не
поверила бы новому человеку. Я слишком тяжело страдала, — шептала она, кладя щеку свою на руку бабушки, — но ты видела меня, поняла и спасла… ты — моя
мать!.. Зачем же спрашиваешь и сомневаешься? Какая страсть устоит перед этими страданиями? Разве возможно повторять такую ошибку!.. Во мне ничего больше нет… Пустота — холод, и если б не ты — отчаяние…
— Ну, Вера, хорошо. Глаза не заплаканы. Видно, поняла, что
мать говорит правду, а то все на дыбы подымалась, — Верочка сделала нетерпеливое движение, — ну, хорошо, не стану говорить, не расстраивайся. А я вчера так и заснула у тебя в комнате, может, наговорила чего лишнего. Я вчера не в своем виде была. Ты не
верь тому, что я с пьяных-то глаз наговорила, — слышишь? не
верь.
Если
верить собственным словам Лавровского, он убил родного отца, вогнал в могилу
мать, заморил сестер и братьев.
Несколько дней я не ходил в школу, а за это время вотчим, должно быть, рассказал о подвиге моем сослуживцам, те — своим детям, один из них принес эту историю в школу, и, когда я пришел учиться, меня встретили новой кличкой — вор. Коротко и ясно, но — неправильно: ведь я не скрыл, что рубль взят мною. Попытался объяснить это — мне не
поверили, тогда я ушел домой и сказал
матери, что в школу не пойду больше.
— Потому глубочайшее уважение, — продолжала также серьезно и важно Аглая в ответ почти на злобный вопрос
матери, — потому что в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал, во-вторых, раз поставив себе идеал,
поверить ему, а
поверив, слепо отдать ему всю свою жизнь.
— Да я, признаться, не к ним нынешний раз думал взъехать, — сказал Самоквасов. — Генерала они ждут, что едет скиты
поверять. Ежель застанет он меня в которой обители, и сам в беду попадешь, и на
матерей наведешь лишнюю обиду…
И теперь, что стану тебе говорить, знай и
верь, что это и
мать твоя тебе говорит.
Оправясь от болезни, Матренушка твердо решилась исполнить данный обет.
Верила, что этим только обетом избавилась она от страшных мук, от грозившей смерти, от адских мучений, которые так щедро сулила ей
мать Платонида. Чтение Книги о старчестве, патериков и Лимонаря окончательно утвердили ее в решимости посвятить себя Богу и суровыми подвигами иночества умилосердить прогневанного ее грехопадением Господа… Ад и муки его не выходили из ее памяти…
Верит народ, что Велик Гром Гремучий каждую весну поднимается от долгого сна и, сев на кóней своих — сизые тучи, — хлещет золотой вожжой — палючей молоньей — Мать-Сыру Землю…
Хоть
мать Меропея паче меры любила слезу иерусалимскую [В скитах и вообще в Керженских и Чернораменских лесах иерусалимской слезой в шутку называют водку.], однако и черницы и белицы
поверили ее россказням…
Догадывалась
мать, в чем дело, но
верить боялась.
— Невмоготу было, матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. —
Поверь слову моему,
мать Таисея, не в силах была добрести до тебя… Через великую силу и по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем будем мы на Петров день соборовать… И о том гребтится, матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть не сгорели в лесу.
— Ах, Казимир, Казимир! — сказала укоризненным тоном
мать. — Сколько людей ездят в столицы и даже живут там, а в бога все-таки
верят. А вы раз только съездили и уже говорите такие глупости.
— А я
верю, — сказал Крыштанович с убеждением. — Сны сбываются очень часто. Мой отец тоже видел мою
мать во сне задолго до того, как они познакомились… Положим, теперь все ругаются, а все-таки… Постой-ка.
Бедные лошади худели и слабели, но отец до такой степени
верил в действительность научного средства, что совершенно не замечал этого, а на тревожные замечания
матери: как бы лошади от этой науки не издохли, отвечал...
У
матери вид был испуганный: она боялась за нас (хотя тогда не так еще
верили в «заразу») и плакала о чужом горе.
И вот в связи с этим мне вспоминается очень определенное и яркое настроение. Я стою на дворе без дела и без цели. В руках у меня ничего нет. Я без шапки. Стоять на солнце несколько неприятно… Но я совершенно поглощен мыслью. Я думаю, что когда стану большим, сделаюсь ученым или доктором, побываю в столицах, то все же никогда, никогда не перестану
верить в то, во что так хорошо
верит мой отец, моя
мать и я сам.
— Никогда в жизни не
поверю, — вскричал я в чрезвычайном волнении, — чтобы
мать моя хоть чем-нибудь участвовала в этой истории с этой Лидией!
— Никогда, никогда не
поверю, чтобы женщина, — вскричал я опять, — могла уступить своего мужа другой женщине, этому я не
поверю!.. Клянусь, что моя
мать в том не участвовала!
Я проснулся около половины одиннадцатого и долго не
верил глазам своим: на диване, на котором я вчера заснул, сидела моя
мать, а рядом с нею — несчастная соседка,
мать самоубийцы.
— Друг мой, не претендуй, что она мне открыла твои секреты, — обратился он ко мне, — к тому же она с добрым намерением — просто
матери захотелось похвалиться чувствами сына. Но
поверь, я бы и без того угадал, что ты капиталист. Все секреты твои на твоем честном лице написаны. У него «своя идея», Татьяна Павловна, я вам говорил.
Лука. Не будешь! Ничего не будет! Ты —
верь! Ты — с радостью помирай, без тревоги… Смерть, я те говорю, она нам — как
мать малым детям…
Если б
мать не сказала прежде, что Александра Ивановна не понимает своей благодетельницы, то я бы
поверил Александре Ивановне, потому что она казалась мне такою умною, ласковою и правдивою.
Мать не хотела
верить, чтоб я мог сам поймать рыбу, но, задыхаясь и заикаясь от горячности, я уверял ее, ссылаясь на Евсеича, что точно я вытащил сам эту прекрасную рыбку; Евсеич подтвердил мои слова.
Увы! несправедливость оскорбления я понял уже в зрелых годах, а тогда я
поверил, что
мать говорит совершенную истину и что у моего отца мало чувств, что он не умеет так любить, как мы с маменькой любим.
Покойница матушка
верила им во всем, на все смотрела их глазами и по слабости своей даже не смела им противиться; вы — также; но вам простительно: если родная
мать была на стороне старших сестер, то где же вам, меньшой дочери, пойти против них? вы с малых лет привыкли
верить и повиноваться им.
Я не понимал его доказательств, но
верил в их справедливость и очень обрадовался согласию
матери.
Не мог я не
верить матери, но отцу хотелось больше
верить.
Тут я узнал, что дедушка приходил к нам перед обедом и, увидя, как в самом деле больна моя
мать, очень сожалел об ней и советовал ехать немедленно в Оренбург, хотя прежде, что было мне известно из разговоров отца с
матерью, он называл эту поездку причудами и пустою тратою денег, потому что не
верил докторам.
Не понимая всего вполне, я
верил матери и разделял ее грустное опасенье.
Мать простила, но со всем тем выгнала вон из нашей комнаты свою любимую приданую женщину и не позволила ей показываться на глаза, пока ее не позовут, а мне она строго подтвердила, чтоб я никогда не слушал рассказов слуг и не
верил им и что это все выдумки багровской дворни: разумеется, что тогда никакое сомнение в справедливости слов
матери не входило мне в голову.
Не
веря согласию моего отца и
матери, слишком хорошо зная свое несогласие, в то же время я вполне
поверил, что эта бумага, которую дядя называл купчей крепостью, лишает меня и сестры и Сергеевки; кроме мучительной скорби о таких великих потерях, я был раздражен и уязвлен до глубины сердца таким наглым обманом.
Я совершенно
поверил, успокоился, даже повеселел и начал приставать к
матери, чтоб она ехала поскорее.
Они ехали в той же карете, и мы точно так же могли бы поместиться в ней; но
мать никогда не имела этого намерения и еще в Уфе сказала мне, что ни под каким видом не может нас взять с собою, что она должна ехать одна с отцом; это намеренье ни разу не поколебалось и в Багрове, и я вполне
верил в невозможность переменить его.
— Мне давно надоело жить, — начал он после долгой паузы. — Я пустой человек… ничего не умел, не понимал, не нашел у людей ничего. Да я… моя
мать была полька… А вы… Я недавно слышал, что вы в инсуррекции… Не
верил… Думал, зачем вам в восстание? Да… Ну, а вот и правда… вот вы смеялись над национальностями, а пришли умирать за них.